Хельга Диттмар Экономические представления подростков

Хельга Диттмар (Helga Dittmar), факультет социологии Университета Сассекса, г. Брайтон, Великобритания.
 
Диттмар Х. Экономические представления подростков // Иностранная психология, № 9, 1997. С. 25-36. 
 

«Иметь — значит быть»: социальная стратификация и материальные блага

Стратификация общества по степени богатства и количеству собственности сопровождается социальным неравенством — фундаментальным признаком современного западного общества. Очевидно, что материальные блага играют важную роль в нашей повседневной социальной жизни — причем не только в рекламе и телевизионных программах, но также и в способах нашего восприятия самих себя и других людей. В материальных благах, таких как стереосистема или машина, заключены не только их очевидные функциональные или коммерческие назначения. В противоположность положениям классической утилитарной экономики, они формируют сложную систему социальных символов, несущих информацию об их владельцах (Douglas and Isherwood, 1979).

Собственность символизирует не только личностные качества индивида, но также и группу, к которой он принадлежит, и его общее социоэкономическое положение. Такая простая вещь, как выбор марки «Reebok», может выражать представление, что человек спортивен и стремится к статусу среднего класса. Было обнаружено, что люди не только выражают свои личностные и социальные качества посредством материальных благ, но также делают выводы об идентичности других людей на основе их собственности (Dittmar, 1992a). В самом деле, было показано, что наши представления о материальных благах значительно влияют на восприятие нами других людей и социального окружения (Burroughs et al., 1991; Dittmar, 1992b). Здравый смысл нашего восприятия экономического мира включает в себя, в частности, социально разделяемые представления о материальных объектах как символическом проявлении идентичности и статуса.

Если материальные блага свидетельствуют о социоэкономическом положении и принадлежности к социальному классу, то представления людей о собственности, практике потребления и стиле жизни неизбежно влекут за собой представления о стратификации и социальном неравенстве. Гостиная не только говорит нам о вкусах и ценностях ее хозяина, но также не менее ясно информирует нас об уровне его дохода и принадлежности к социальному классу (Laumann and House, 1979). Это верно не только для взрослых, но также и в отношении подростков и детей. Уже дети 5-6 лет начинают распознавать символическое измерение продуктов потребления и полностью понимают их социальный подтекст к 10-11 годам (Belk et al., 1982; Driscoll et al., 1985). Бурдье (1984) идет дальше утверждения, что представления о потребительских благах и практиках связаны с представлениями о социальном неравенстве. Он постулирует, что социальные классы и властные отношения воспроизводят себя («культурное воспроизводство») через повторение различных практик потребления и стилей жизни, через интернализацию ассоциированных систем ценностей и способов категоризации социального мира.

Экономическая социализация

Учитывая центральную роль материальных благ в процессе экономической социализации, странно видеть пренебрежение исследованиями представлений подростков о материальных благах. Такое положение дел может объясняться двумя особенностями исследований по экономической социализации. Во-первых, подход к определению «экономического поведения» является формальным и ограниченным, и это может, в частности, определять недостаток интереса к феноменам потребления, распространяющимися за пределы приобретения благ и траты или сбережения денег (Webely and Lea, 1992). Во-вторых, в литературе по экономической социализации преобладал индивидуально-центрированный, генетически-когнитивный подход (по крайней мере, до недавнего времени). Отличительной чертой этого подхода является трактовка детей и подростков как «отдельных познающих субъектов». Их возрастающее понимание микро- и макроэкономических процессов связывается с переходом на все более сложные когнитивные ступени (Stacey, 1982; Lea et al., 1987). Мы знаем гораздо меньше о молодых людях как о социальных существах, включенных в определенный культурный и исторический контекст, чье экономическое понимание формируется социально разделяемыми представлениями, основанными на здравом смысле и преобладающими в их окружении (Emler and Dickinson, 1985). Однако в литературе, опирающейся на такую социологическую модель, экономическая социализация рассматривается как поступательная сверка с «доминирующей идеологией» и позитивное принятие социального неравенства. Это, таким образом, свидетельствует о консервативном, поддерживающим наличное положение влиянии таких агентов социализации, как средства массовой информации или обучение экономическим представлениям.

Экономические представления подростков, принадлежность к социальному классу и «материализм»

В исследованиях по экономической социализации детям и подросткам всегда задавали прямые вопросы: «На что похожи богатые и бедные люди? Почему некоторые люди богаче, чем другие?» В настоящей работе также рассматриваются представления подростков о людях, стоящих на различных уровнях социальной иерархии, но при их получении были использованы другие методы.

Если система материальных символов является частью нашего восприятия своего социального окружения, то из этого следует, что мы делаем выводы об идентичности других людей на основе принадлежащей им собственности. Более того, создается впечатление, что уровень владения материальными благами используется первоначально для помещения людей в социально-материальную иерархию, что затем определяет оценки их личностных качеств (Dittmar, 1992b). В описываемом далее исследовании подросткам-испытуемым не задавали прямые вопросы об их представлениях о людях с различной степенью богатства. Вместо этого им демонстрировали одного и того же человека в условиях либо материального достатка, либо бедности, — с целью изучения влияния такого материального контекста на впечатления о человеке и его оценки. Дополнительно исследовались еще два вопроса.

Во-первых, кажется вероятным, что материальное положение самого человека может оказывать значительное влияние на его экономические взгляды. Мы можем, следовательно, ожидать, что подростки рабочего класса будут воспринимать богатого (или менее богатого) человека другим образом, чем подростки среднего класса. Действительно, теория социальной идентичности (Tajfel, 1984) прямо постулирует, что для поддержания самооценки люди склонны видеть членов своих собственных (и сходных с ними) социальных групп в позитивном свете. Верно и другое — члены аутгруппы дискриминируются. Однако, если экономическая социализация тесно связана с интернализацией доминирующей системы представлений (служащей для поддержания статуса-кво), то можно утверждать, что подростки с различным социоэкономическим положением могут формировать сходные впечатления — путем принятия социально разделяемых представлений о том, на что похожи богатые и менее богатые люди. Если обе группы подростков видят богатого как умного, трудолюбивого и умелого, а бедного — как ленивого и с недостатком умений и способностей, то (в отличие от модели социальной идентичности) такие восприятия могут рассматриваться как доминирующие представления — в том смысле, что статус-кво должен быть справедливым, если различия в богатстве рассматриваются как результат индивидуальных достоинств: богатые и менее богатые люди являются разными типами людей.

Второй вопрос касается «материализма». Одно из центральных положений этой работы состоит в том, что на первые впечатления, формируемые о других людях, значительное влияние оказывают материальные блага, которыми они владеют. В действительности такое влияние материальных благ на первые впечатления может рассматриваться как проявление «материализма», т. е. преобладающей современной системы ценностей (на уровне социального восприятия) или разделяемого здравого смысла. В отличие от такого рассмотрения с точки зрения социальных представлений, «материализм» гораздо чаще трактуется как ценностная ориентация или личностная черта, присущая индивиду в той или иной степени (Belk, 1985; Richin and Dawson, 1992). Считая «материализм» переменной индивидуальных различий, мы можем ожидать, что при восприятии других людей собственность сильнее влияет на людей с высоким материализмом, чем с низким. Но действительно ли лозунг «иметь — значит быть» отражает разделяемую нами социокультурную систему перцептивных «ящиков», в которые мы с первого взгляда втискиваем людей?

Продукты потребления и личностные черты

Огромное множество исследований потребления дают интересные иллюстрации значимости отдельных видов материальных благ для нашего восприятия идентичности покупателя. Например, было показано, что представления о личностных качествах владельцев «Форда», «Бьюика» и «Шевроле» различны (Wells et al., 1957). Одним из наиболее типичных методов, используемых в такого типа исследованиях, является эксперимент со «списком покупок». Респондентам показывают список товаров, якобы купленных каким-то человеком, и просят их оценить личностные качества такого покупателя. Были продемонстрированы довольно существенные различия в оценках, обусловленные такими минимальными различиями в выборе потребителя, как, например, настоящий или растворимый кофе (Haire, 1950), различные марки еды для кошек (Reid and Buchanan, 1979) или различные марки пива (Woodside, 1972).

Очевидно, что материальные объекты используются для вынесения суждений о личностных качествах и идентичности индивида. Однако сосредоточенность исследований потребителя на отдельных объектах или марках и изолированных личностных чертах ведет к тому, что они не могут предложить систематического видения того, как материальный контекст формирует восприятие человека. Постановка следующих двух вопросов (Burroughs et al., 1991) продвигает социально-психологическое развитие такого типа исследования. Первый касается степени согласия рейтингов наблюдателей с мнением самих владельцев собственности о том, что она говорит о них. Второй касается относительной полезности информации о собственности для вынесения решения о личностных качествах ее владельца. В качестве материалов для эксперимента были использованы фотографии американских студенток в их любимой одежде в той части их комнаты, которая, как те считали, наилучшим образом отражает их личность, и список их любимых пластинок и учебных курсов. Хотя испытуемые оценивали личностные качества на основе только одного типа личной собственности (одежда, комната, пластинки, учебные курсы), их суждения хорошо соответствовали самооценкам студенток. Более того, личная собственность рассматривалась как более информативная для суждения о человеке, чем его типичное поведение и социальная активность: когда был возможен выбор, 84% наблюдателей не только предпочли собственность поведенческой информации, но также делали более точные предположения о личности владельца, чем выбравшие другую информацию. Это позволяет предположить, что люди не только могут делать выводы о личностной идентичности на основании материальной собственности, но зачастую используют ее как особенно информативный источник впечатлений.

Материальные блага и социоэкономическое положение

При исследовании совокупности материальных благ (а не изолированных предметов) скоро становится ясно, что мы используем их также для вынесения суждения о социальных группах, к которым принадлежат люди, о их социальном статусе и их социоэкономическом положении вообще. Собственность может символизировать социальную или политическую принадлежность, служа, например, знаками принадлежности к контркультуре конца 1960 — начала 1970-х гг. (Buckley and Roach, 1974) или поддержки радикального феминизма (см., например, Cassell, 1974). Но наиболее часто суждения о социальной идентичности, выносимые на основе материальных факторов, касаются статуса, социального положения и принадлежности к классу. Например, Доути продемонстрировал, что определенные наборы одежды определяют сходные суждения о социоэкономическом статусе их владельца — несмотря на то, что их носили разные люди (Douty, 1963). Люди из различных социоэкономических групп (например, бизнес-менеджеры, обладающие высоким статусом, и безработные, имеющие низкий статус) разделяют одни и те же стереотипы о типичной материальной собственности (Dittmar, 1991). В одном из недавних исследований (Cherulink and Bayless, 1986) респондентов просили оценить фотографии взрослых людей, изображенных в обстановке, типичной для верхнего или нижнего слоя среднего класса. Люди из более богатой обстановки получали не только более высокие оценки социоэкономического положения, но также и более благоприятные суждения о личностных качествах.

Эти результаты говорят не только о том, что люди делают выводы о статусе на основании собственности, но также о том, что суждения о статусе тесно связаны с впечатлениями об идентичности и личностных характеристиках ее владельца. Тем самым они подтверждают теоретическое положение, выдвинутое более сорока лет назад (Goffman, 1951). Собственность вызывает суждения об относительном богатстве ее владельца, что в свою очередь ведет к оценке его личностных качеств — этот тезис стал отправной точкой одного из моих исследований. Студентов-испытуемых просили прочитать одностраничное описание человека, якобы извлеченное из художественной литературы. Описание собственности (например, интерьера гостиной, марки машины и т. д.) варьировалось таким образом, что главный герой изображался или в относительно богатой, или в намного менее богатой обстановке. Респонденты отмечали, что одно окружение говорит о более высоком социоэкономическом положении, чем другое. По этому параметру оценки личностных качеств главного героя сильно отличались: уровень управления своей жизнью и самооценка людей повышаются с увеличением богатства, в то время как сердечность и экспрессивность уменьшаются (Dittmar et al., 1989). Эти данные говорят о том, что собственность служит символическим проявлением и социоэкономического положения, и личностной идентичности, и что их значение, следовательно, конструируется и обусловливается социально.

Социально-конструкционистская точка зрения на материальные символы

Собственность не может функционировать как символ в коммуникации между людьми, если они не разделяют социального понимания ее значения. Так, «Порше» не может функционировать как символ сильной, маскулинной идентичности, если по меньшей мере референтная группа его владельца не разделяет такое убеждение. Данные, свидетельствующие в пользу такой социально-символической точки зрения, содержатся в различных дисциплинах: в антропологии, социологии, геронтологии, патопсихологии, криминологии (см. Dittmar, 1992a). Собственность может, таким образом, служить символом идентичности на социальном уровне, символом социального класса, рода, статуса или членства в социальных группах. Она также может функционировать как стереотип (Dittmar, in press). Но она символизирует и личностные аспекты идентичности: индивидуальные качества, ценности и установки, историю жизни или отношения с другими.

Основой социально-конструктивистской точки зрения (например, Gergen, 1985), является следующий тезис: мы воспринимаем действительность через призму социально разделяемой системы представлений. Эти представления (включая представления об экономической действительности) формируют квазиавтономную окружающую среду, которая существует за пределами индивидов, поддерживающих такие представления, и которая, таким образом, формирует часть структуры общества (см., например, Moscovici, 1988). Здесь становится возможным распространить символическо-интеракционистский подход Дж. Мида (например, 1934) к развитию идентичности на область материальных благ. Суть позиции Мида в том, что саморазвитие требует способности принимать «точку зрения других»: рефлексивное представление о самом себе достигается посредством приближения к разделяемой символической системе. Сначала ребенок может взаимодействовать с точкой зрения только одного человека и тем самым интернализировать его мнение о себе. Впоследствии ребенок может принять в расчет точку зрения нескольких людей одновременно, и таким образом он приходит к «видению» самого себя с точки зрения, скажем, всей его семьи или группы его друзей. Наконец, все подобные точки зрения обобщаются и интегрируются в интернализированный набор представлений («обобщенные другие»), который служит основой для организации мышления и действия независимо от физического присутствия других людей.

Я полагаю, что тот же самый процесс происходит и в отношении связи между собственностью и идентичностью. Первоначально дети научаются ранжировать символические значения собственности посредством наблюдения и воображаемого участия во взаимодействиях других людей с собственностью или через прослушивание комментариев о них. По меньшей мере дети по опыту будут знать, что другие люди реагируют на них в терминах имеющейся у них собственности — их игрушкек. В нашей культуре игрушки играют основную роль в социализации, а также в поддержании традиционных половых ролей путем их моделирования (см., например, Rochberg-Halton, 1984). Например, девочка, играющая со своим миниатюрным столовым набором, может услышать одобрительные комментарии своей семьи или гостей — что она славная и милая юная леди, подающая всем (воображаемые) чашки чая. Дети также узнают (и для нас это более важно), что материальные блага дают нам представление о других людях. Мать может показать своему ребенку книжку с картинками и пояснить, что человек, который владеет этим прекрасным и большим домом, очень умный и преуспевающий. В этом случае дети знакомятся со следующим представлением: собственность может давать информацию о свойствах ее владельца. Было показано, что на основании фотографий машин и домов дети и подростки делают выводы в основном о статусе их владельца (например, имеет деньги). Также они давали и единодушно разделяемые оценки владельца: например, посредственный, преуспевающий (Belk et al., 1982). В подобном исследовании было обнаружено, что эти «стереотипические» впечатления не различаются у детей из разных социальных классов (Driscoll et al., 1985).

Кажется очевидным, что средства массовой информации должны представлять собой один из основных факторов социализации, однако данные исследований по этому вопросу отрывочны. Показано, например (правда, в отношении взрослых), что телевидение играет значительную роль в построении нашей социальной реальности, относящейся к потреблению (O’Guinn and Shrum, 1991). Жизнь, показываемая по телевизору, разительно отличается от действительности, поскольку дорогая собственность, поведение дорогого потребления и богатство значительно в ней преувеличены. Респондентов спрашивали об их привычках просмотра телевизора и просили оценить, какой процент взрослых американцев, по их мнению, а) владеют определенными материальными благами, б) имеют непомерные доходы, в) регулярно вовлечены в определенный режим потребления. Чем больше люди смотрели телевизор, тем больше они были склонны переоценивать все вышеперечисленные параметры (например, владение такой собственностью, как теннисный корт, автомобиль с откидным верхом или мобильный телефон). Более того, средства массовой информации благоволят к богатству. Контент-анализ тем богатства и бедности в американских комиксах показывает, что богатые, несмотря на некоторые двусмысленные тонкости, обычно изображаются трудолюбивыми, привлекательными и имеющими право на то, что они имеют. В противоположность этому бедные изображаются ленивыми или неумными, а поэтому испытывающими недостаток внутренней мотивации или способности стать богатым (Belk, 1987).

Таким образом, мы приходим к двум следующим основным положениям, которые рассматриваются более детально в остальной части статьи:

1. Идентичность других выражена в объективированной форме — их собственностью. Поскольку наше общество сильно стратифицировано, собственность используется для определения местоположения других людей в социально-материальной иерархии и оценки их личностных качеств.

2. Значение материальных объектов устанавливается социальными процессами. Социально конституированные и социально разделяемые значения собственности как символов идентичности отражают отношения социального могущества.

Объяснения взрослыми социального неравенства

Если верно, что первое впечатление включает в себя определение социального положения других людей, что позволяет судить об их личностных качествах, то должны существовать социально разделяемые представления о людях с различным материальным положением. Исследования представлений взрослых о богатых и бедных людях обычно используют рамки атрибуции (attributional framework). Теория атрибуции занимается причинными объяснениями событий и обычно использует различение внешних или внутренних по отношению к индивиду причин (это различение, правда, достаточно проблематично). В исследованиях, представляющих в нашем контексте особый интерес, респондентов просили дать причинное объяснение богатству, бедности и/или социальному неравенству. Эти исследования демонстрируют важность индивидуалистических объяснений, трактующих различия в богатстве с позиций индивидуальных качеств, которые зачастую преобладают над внешними объяснениями, апеллирующими к социоэкономическим структурам или судьбе (см., например, Feagin, 1971; Feather, 1974; Forgas, Morris and Furnham, 1982; Furnham and Lewis, 1986). Даже среди материально необеспеченных людей 30% обвиняли в бедности самих бедняков — в сравнении с 25%, кто обвинял различныестороны политической системы (Townsend, 1979). В исследованиях по атрибуции представления о личностных качествах богатых и бедных людей затрагивались скорее косвенно. Тем не менее их результаты говорят о том, что богатые люди рассматриваются как умелые, умные, трудолюбивые и высоко мотивированные. В противоположность этому бедные люди воспринимаются как немотивированные, испытывающие недостаток способностей, навыков и собственно умения владеть деньгами.

Однако можем ли мы ожидать, что объяснение, даваемое социальному неравенству, зависит от социального и экономического положения объясняющего? Данные Американской национальной избирательной службы не дают основания утверждать, что экономические представления зависят от принадлежности респондента к социальной категории, выделяемой по уровню дохода, роду занятий или принадлежности к классу (Nilson, 1981). Некоторые исследования обнаружили значение социальной группы (см., например, Furnham and Lewis, 1986), однако индивидуалистические объяснения всегда подтверждались в большей степени. Более того, подчеркивается важность социокультурных стереотипов богатых и бедных, разделяемых всем обществом (Forgas, Morris and Furnham, 1982), и даже утверждается, что объяснения, даваемые социальному неравенству, скорее воспроизводят «коллективно обусловленные» представления, нежели отражают индивидуальные установки и жизненный опыт (Hewstone, 1989). Предположение, что «социальные» силы формируют представления людей, поддерживается данными кросс-культурного исследования: между различными странами существуют систематические различия в объяснениях социального неравенства. Представляется, что «…стратегии объяснения… в общем и целом отражают доминирующую идеологию и ценности окружающего общества» (Forgas et al., 1988, p. 654). Таким образом, можно сделать вывод, что существуют широко разделяемые представления о преимущественно позитивных личностных качествах богатых людей и негативных — бедных.

Экономическая социализация детей и подростков

Большинство исследований детских представлений о бедности и богатстве, о владении материальными благами, более или менее детально описывают последовательность их развития в сопоставлении с теорией когнитивного развития Пиаже. Каждый ребенок проходит через квазиуниверсальный набор качественно различных стадий социоэкономического понимания, двигаясь от простых и конкретных к сложным и абстрактным понятиям. Так, Ферби намечает общую последовательность развития детских понятий о личной собственности (Furby, 1980). Первоначально дети рассматривают собственность как физически связанную с владельцем, и только позднее они понимают, что владельцем объекта может быть отсутствующий в данный момент человек, что собственность влечет за собой ответственность и заботы, что она сложным образом защищается законом. С похожих теоретических позиций в конце 1970-х гг. было проведено исследование развития понятия о социальном неравенстве (Leahy, 1990), представлявшее собой открытое интервью с 720 американскими детьми и подростками (6, 11, 14 и 17 лет) из различных социальных классов. Темой исследования было восприятие детьми богатых людей по сравнению с бедными, а также объяснение такого социального неравенства. Результаты показывают, что развитие экономических представлений проходит три основные стадии: периферическую, психологическую и систематическую. В 6-11 лет дети имеют периферические представления о социальном неравенстве: они описывают людей, находящихся на разных уровнях социоэкономической иерархии, с точки зрения владения материальной собственностью (или недостатка таковой), их внешнего вида и поведения. В 11-14 лет наблюдается явный сдвиг к психологическим, индивидуалистическим представлениям о социальном неравенстве: члены различных социоэкономических классов описываются в плане их относительно стабильных психологических качеств. Неравенство объясняется различиями в работе, образовании, усилиях и интеллекте. Другими словами, «богатый» и «бедный» рассматриваются как различные классы людей. В возрасте 14-17 лет начинают появляться социоцентрические представления, такие как различия в жизненной судьбе. Однако индивидуалистические объяснения продолжают доминировать в подростковом возрасте, и такой вывод расходится с теорией Пиаже: «Неравенство оправдывается подростками путем апелляции скорее к индивидуальным различиям, нежели к социально-структурным или политическим факторам… Можно утверждать, что в оправдании неравенства функционалистическая социализация вносит настолько сильный вклад, что он перевешивает формальные операции мышления в смысле Пиаже» (Leahy, 1990, p. 115-116).

Тем самым устанавливаются связи с социально-конструктивистским подходом к экономической социализации, который утверждает, что детские представления о политических, экономических и потребительских аспектах материальной собственности постепенно приводятся в соответствие с системами представлений, доминирующими в обществе. Эти представления передаются через родителей, школу, друзей и средства массовой информации (см. Connell, 1977, 1983; Moschis and Smith, 1985). Например, было показано, что американские школы постепенно ориентируют детей на благоприятное восприятие частной собственности, материального неравенства и капиталистической системы (Cummings and Taebel, 1978). В недавнем обзоре литературы по этому вопросу сделан вывод, что процесс социализации направлен на принятие существующего социального порядка. Как следствие, «подростки, как и взрослые, обнаруживают сильную тенденцию поддерживать взгляды о необходимости неравномерного распределения доходов и благ, и оценивать людей по степени их богатства» (Furnham and Stacey, 1991, р. 183).

Для оценки сравнительного вклада когнитивного развития и социального конструктивизма в экономическую социализацию могут быть использованы данные недавнего обширного кросс-культурного исследования, проведенного в 12 странах (Leiser et al., 1990; Leiser and Gannin). При интервьюировании детей и подростков трех возрастных групп (8, 11 и 14 лет) был использован один и тот же метод, одни и те же вопросы, разработанные группой психологов, экономистов и социологов. Обнаружено, что развитие понимания экономических процессов (таких, как банковское дело или рентабельность) соответствует общей модели когнитивного развития, однако объяснения богатства и бедности формируются культурой и довольно стабильны по отношению к возрастным группам в каждой стране. Например, в Израиле, в высшей степени индивидуалистическом обществе (вне киббуца), 76% всех ответов относились к индивидуальным качествам (8 лет: 74%; 11 лет: 72%; 14 лет: 81%) и 3% — к существующей системе (4%, 3% и 3% соответственно). Напротив, в Югославии, где дает о себе знать наследие социализма, 37% объяснений были человеко-центрированными (20%, 47%, 43%), в то время как 49% относились к социально-структурным факторам (60%, 47%, 41%).

Таким образом, противоположности моделей когнитивного развития и социального конструктивизма могут быть частично совмещены: на сложность информации и процессов, доступных детскому пониманию, влияют когнитивные и лингвистические факторы, а содержание экономических представлений и ценностей формируется доминирующими в культуре и социально разделяемыми системами значений.

Экономические представления и принадлежность к социальному классу

Несмотря на аргументы о размывании границ традиционных социальных классов (см., например, Askegaard, 1991), социо-материальное положение людей все еще оказывает сильное влияние на их покупательную способность и подход к материальным благам. В Великобритании рабочий класс ориентируется на собственность, служащую для облегчения повседневной жизни и заполнения досуга, а средний класс — на собственность, служащую символическим выражением статуса, личной истории и самовыражения (Dittmar, 1991). Объяснения и оправдания, даваемые различиям в доходах детьми из рабочего и среднего класса Шотландии, показывают, что они считают такое неравенство справедливым. Однако дети из среднего класса имеют более развернутое (и реалистичное) представление о доходах, приносимых различными профессиями, а арсенал оправданий и объяснений у них шире, чем у детей из рабочего класса. Несмотря на то, что социальные представления людей из рабочего класса об экономическом неравенстве являются менее детализированными, обширными и четкими, они не отличаются от подобных представлений людей из среднего класса (Elmer and Dickinson, 1985). Фактически обнаружено отсутствие социально-классовых различий в представлениях детей и подростков о позитивных личностных качествах богатых людей и негативных качествах бедных людей — за исключением незначительного меньшинства подростков, описывавших богатых как боссовитых, безжалостных и жадных (Baldus and Tribe, 1978).

Эти неожиданные данные дополняются материалами исследования, показавшего, что немногие подростки развивают устойчивое чувство принадлежности к своему классу или сильные чувства классовой преданности (см. Furnham and Stacey, 1991). Таким образом, не обнаруживается существенных качественных различий в представлениях и экономических убеждениях людей из разных классов; наблюдаются лишь различия в точности знания об экономической реальности.

Обсуждавшиеся до сих пор данные свидетельствуют, что материальные факторы имеют сильное влияние на восприятие личностной идентичности, однако объяснения этим данным не дается. Для этой цели могут быть использованы две теории, существующие в социальной психологии: теория социальной идентичности и теория доминантных представлений (см. Dittmar, 1992b).

Социальная идентичность подростков и межгрупповое восприятие

Рассматривая межгрупповое восприятие, автор теории социальной идентичности (ТСИ) Тэджфел делает два важных допущения (Tajfel, 1982, 1984). Согласно первому из них, социальная категоризация похожа на физическую в том смысле, что в качестве средства различения между членом и не-членом категории используются межгрупповые различия и внутригрупповые сходства. Сама по себе такая характеристика социальной категоризации недостаточна для объяснения ингруппового фаворитизма и дискриминации аутгруппы. Поэтому ТСИ делает второе допущение, касающееся мотивационной составляющей: поддержание позитивной идентичности осуществляется посредством благосклонного сравнения ингрупп с аутгруппами. Применительно к формированию впечатлений на основе собственности это означает, что мы формируем более благосклонные впечатления о человеке, чье социально-материальное положение сходно с нашим, и менее благосклонные — о людях с другим материальным положением.

Однако ингрупповой фаворитизм, полученный в лабораторных условиях на равноценных группах, представляется достаточно ограниченным для объяснения неравноценных отношений в «реальном» мире. Группы с низким статусом часто находятся в согласии с группами высокого статуса относительно их «более низкого положения», что проявляется во многих сходных оценках.

Для объяснения согласия в оценках членов групп с высоким и низким статусом в дополнение к ингрупповому фаворитизму было сделано еще два предположения (Van Knippenberg, 1984). Во-первых, имея дело с группой более высокого статуса, индивиды с низким статусом могут преувеличивать свое невыгодное социальное положение. Это делается для привлечения внимания к различиям в статусе с целью (обычно неявной) поставить под сомнение их законность. Во-вторых, предполагается, что групповые сравнения могут рассматриваться как акты взаимной валидизации, которые по сути не затрагивают существующие статусные различия. Например, группы с высоким статусом охотно согласятся с тем, что люди из групп низкого статуса превосходят их в таких неугрожающих и независящих от статуса качествах, как «дружелюбие» или «кооператив-ность». По сравнению с ТСИ Ван Книппенберг предложил более сложный анализ мотивационных процессов, лежащих в основе восприятия людей в различных социальных группах. Тем не менее его модель все еще предполагает, что впечатления, формируемые «богатым» или «бедным» человеком, должны быть различными, и зависеть от его принадлежности к той или иной среде. Этот эффект может быть меньше по сравнению с предсказываемым ТСИ, но он по-прежнему должен наблюдаться, поскольку ингрупповой фаворитизм проявляется по меньшей мере в одном параметре сравнения, и поскольку индивиды с более низким статусом имеют тенденцию к преувеличению негативных статусно-релевантных параметров (например, они могут утверждать, что они беднее, чем есть на самом деле).

Согласно ТСИ, люди в той или иной степени идентифицируются со своей социально-материальной средой. Однако многие молодые люди, как мы видели, не имеют такого «политизированного» осознания социо-экономической стратификации. Подростки, изучавшиеся в моей работе, стоят в стороне от проблем социальной идентичности, защиты своей категории, они лишь достаточно пассивно отражают распространенные представления о характерных чертах «богатых» и «бедных». Исследования показали, что дети и подростки все больше оправдывают различия в богатстве, рассматривая их как результат индивидуальных заслуг, причем они делают это достаточно независимо от собственного социо-экономического положения (см., например, Baldus and Tribe, 1978; Connell, 1977; Leahy, 1990). Таким образом, мы видим, что наша символическая среда содержит не социально доминирующие представления — благосклонные к богатым людям и непредумышленно отражающие распределение власти и статуса в обществе. Такие доминирующие представления отличаются от социальных представлений (ср. Moscovici, 1988) в двух отношениях. Они не остаются внутри специфических социальных групп, а составляют «… свободно распространяемую информацию, доступную всем людям независимо от их положения в структуре социальных отношений» (Connell, 1977, р. 150).

Более того, доминирующие представления частично формируют господствующую идеологию (Abercrombie et al., 1984), поскольку играют значительную роль в поддержании социального состава общества. Это вовсе не предполагает существования некоторой формы «ложного сознания» у рабочего класса (Marx and Engels, 1965), когда в интересах богачей людям внушаются определенные представления о характерных чертах богатых и бедных. Такого рода представления не укладываются в какую-либо теорию и в сущности не могут быть проверены эмпирически. Более плодотворно рассматривать доминирующие представления как часть культуры и здравого смысла, присущего каждому простому человеку (Billig et al., 1988). При этом сохраняется в силе тезис, что доминирующие представления действительно отражают властные отношения (Spears, 1989).

Таким образом, можно сделать следующий вывод: человек формирует свои представления о других, основываясь на их материальном положении и в соответствии с доминирующими в обществе представлениями. Собственное материальное положение человека оказывается при этом несущественным фактором. Формируемые представления разделяются всеми социальными классами.

Экономические представления подростков из различных социальных классов

Для проверки этого вывода было проведено эмпирическое исследование. В качестве материалов использовались короткие видеофильмы, изображающие людей в различной обстановке. Чтобы не смешивать возможные различия в образе жизни мужчин и женщин (Dittmar, 1989; Lunt and Livingstone, 1992), были подготовлены видеосюжеты, представлявшие отдельно мужчин и отдельно женщин (соответственно окружавшая их обстановка была разной). Использовалось четыре сюжета, где один и тот же мужчина и одна и та же женщина были попеременно представлены либо в богатой, либо в небогатой обстановке.

Поскольку в сюжетах был представлен один и тот же человек, любые различия во впечатлениях, формируемых об этом человеке, могут быть однозначно отнесены на счет различий в окружавшей его материальной обстановке. В сюжетах не изображалась крайняя степень богатства или бедности: показанная собственность соответствовала либо обстановке среднего класса, либо обстановке, включавшей только самое необходимое. Испытуемыми были более ста юношей 16-18 лет, половина из среднего класса, половина — из рабочего. В малых группах испытуемым показывался один из четырех видеосюжетов. После просмотра испытуемые сначала заканчивали незаконченные фразы, описывающие персонаж, затем оценивали его или ее по заданным личностным качествам, и, наконец, в свободной форме описывали, насколько похожа обстановка персонажа на их собственный родительский дом с точки зрения материальных благ. Теория социальной идентичности предсказывает эффект взаимодействия: две группы молодых людей должны формировать различные впечатления о богатом и менее богатом персонаже; на эти впечатления должно влиять сходство социально-материальной обстановки испытуемого и персонажа. В противоположность этому концепция доминирующих представлений предсказывает, что обе группы молодых людей будут формировать сходные представления и что будут благосклонны к богатому персонажу.

Как и ожидалось, молодые люди из среднего класса оценивали богатую обстановку как более похожую на их собственный дом (средняя оценка по 7-балльной шкале х=5.2; оценка небогатой обстановки х=2.1). Обратный результат наблюдался у молодых людей из рабочего класса (соответственно х=3.6 и х=4.5). При анализе результатов завершения неоконченных описаний оказалось, что молодые люди из рабочего и среднего классов отличались в спонтанно используемых ими категориях описания человека, но — в противоположность теории социальной идентичности — их реакция на «богатую» или «бедную» обстановку видеосюжета не была различной.

Испытуемые из среднего класса часто комментировали внешний вид персонажа, молодые люди из рабочего класса больше обращались к личностным качествам. Преобладание в описаниях личностных характеристик в общем соответствует тезису, что в представлениях молодых людей о богатстве доминируют индивидуальные заслуги и усилия (Leahy, 1990).

Оценки личностных качеств персонажа были разделены на пять групп, принадлежащих в свою очередь к двум большим категориям. Первую категорию составляют доминантные качества, включающие в себя контроль, силу и способности (например, интеллект, успешность, образованность). Вторая категория содержит два аффективно-экспрессивных качества: сердечность и индивидуальность. Результаты показывают, что представления молодых людей из среднего и рабочего классов практически идентичны (их впечатления отличаются только в описании материальных условий персонажа). Обе группы молодых людей согласны с тем, что персонаж из богатой обстановки наделен более доминантными качествами — у него особенно высокий интеллект и сильный контроль над своей жизнью и окружением. В противоположность этому, более бедный персонаж описывался как более сердечный и способный к самовыражению. Из этих данных, таким образом, явствует, что первые впечатления молодых людей о других людях с различным материальным положением находятся под сильным влиянием представлений, разделяемых различными социальными классами. Эти результаты не могут быть объяснены на основе теории социальной идентичности.

«Материализм», социальный класс и социальная перцепция

Данные, рассмотренные в предыдущем разделе, имеют непосредственное отношение к проблеме «материализма» — склонности людей оценивать свой и чужой успех и благополучие по обладанию материальной собственностью (Fournier and Richins, 1991). Зависимость первых впечатлений о человеке от его обладания материальными благами может, следовательно, рассматриваться как аспект «материализма» на уровне социальной перцепции. В противоположность концепции социальных представлений, «материализм» до сих пор рассматривался как переменная, относящаяся к сфере индивидуальных различий (Belk, 1985, Richins and Dawson, 1992).

«Материалист» считает, что приобретение материальной собственности является главным в его жизни, что собственность — это главная мера достижения счастья и оценки себя и других. Индивиды, сильно приверженные «материалистическим» ценностям, имеют нереалистичные ожидания о возможных психологических и социальных выгодах, которых они рассчитывают достичь путем приобретения материальных благ. Они испытывают более негативные эмоции после их приобретения, чем люди, в чьей жизни собственность играет менее заметную роль (Richins, 1991; Richins and Dawson, 1992). Если рассматривать «материализм» как индивидуальное качество, то восприятие «материалистами» других людей оказывается под более сильным влиянием их собственности по сравнению с «не-материалистами». Иными словами, приверженность индивида «материалистическим» ценностям может опосредовать связь между собственностью и впечатлениями. Кроме того, люди из различных социальных классов имеют разные я-концепции, ценности и цели потребления (см., например, Coleman, 1983), а также различные ориентации в отношении материальной собственности. Это может служить основанием для следующего предположения: приверженность «материалистическим» ценностям определяется принадлежностью к определенному социальному классу, и возможно отражает различные отношения к материальной и психологической безопасности.

Во втором исследовании (Dittmar and Pepper, in press) был поставлен следующий вопрос: влияет ли «материализм» как индивидуальная ценностная ориентация подростков из среднего и рабочего классов на восприятие ими идентичности человека, обладающего (либо не обладающего) дорогостоящей собственностью. Выявлялись различия в «материализме» двух групп подростков, при этом было частично воспроизведено предыдущее исследование. Более 150 подростков 14-16 лет читали одно из четырех коротких описаний молодого мужчины или женщины, живущих либо в богатой, либо в небогатой обстановке (упоминались, например, такие формы собственности, как машина, мебель, дом и т. д.). Подростки описывали и оценивали представленный персонаж с точки зрения заработка, личностных качеств и стиля жизни. Затем они проходили тест на «материализм» как индивидуальную ценностную установку (Richins, 1991).

Подростки из рабочего класса придерживались «материалистических» ценностей значительно больше (х=79.17; ранги 18-126), чем подростки из среднего класса (х=75.12). Особенно это проявлялось в ответах на вопросы типа «Я был бы более счастлив, если бы у меня были хорошие вещи» или «Моя жизнь была бы лучше, если бы у меня были некоторые вещи, которых у меня нет».

Неудивительно, что когда персонаж рассказа был описан как богатый, он расценивался как зарабатывающий значительно больше (16-20.000 фунтов стерлингов в год), чем менее богатый (8-12.000 фунтов стерлингов в год). Однако разница в заработке этих двух персонажей оценивалась подростками из среднего класса примерно в 10.000 фунтов стерлингов в год, а подростками из рабочего класса — только в 4.000. Эти данные согласуются с данными более раннего исследования (Elmer and Dickinson, 1985); возможно, они обусловлены тем, что подростки из среднего класса больше знакомы с ценами на материальные блага, доступные при более высоком заработке.

При наличии социально-классовых различий по параметрам «материализма» и воспринимаемого заработка, обе группы подростков были единодушны в оценках личных качеств описанного в рассказе человека. Эти оценки снова распадались на две категории — доминантные и аффективные личностные качества. Богатый человек воспринимался как имеющий высокий интеллект, как более успешный в делах и трудолюбивый, довольный своим стилем жизни (к которому стремятся все подростки). В то же время он воспринимался как менее внимательный, менее счастливый и менее привлекательный как друг.

Эти данные согласуются с результатами предыдущего исследования. Однако здесь основное внимание было уделено потенциальному влиянию «материалистических» ценностей на впечатления о другом человеке. Такое влияние неожиданно оказалось незначительным по сравнению с влиянием индикаторов относительного богатства. Паттерн впечатлений оставался практически неизменным даже тогда, когда влияние «материалистических» ценностей выделялось статистически.

Тем не менее приверженность «материалистическим» ценностям имеет проявление — прежде всего в оценке параметров доминантной идентичности (интеллект, успешность, большое количество работы и т. д.). Влияние «материалистических» ценностей четко проявляется на полярных выборках — подростках из среднего и рабочего класса, имеющих самые высокие и самые низкие показатели по материализму (выше и ниже 20%).

Чем более индивид привержен «материалистическим» ценностям, тем сильнее воспринимается им связь между способностями людей и их относительным богатством. В отличие от «материалистических», «нематериалистические» подростки показали намного меньшую связь между богатством, с одной стороны, и интеллектом, успехом и трудолюбием — с другой (они не рассматривали дорогостоящую собственность как подтверждение наличия этих качеств).

Заключение: материальное положение и социальное познание

В первом утверждении о материальных символах, сформулированном с позиций социального конструктивизма, я утверждала, что мы используем собственность других людей для определения их социального положения и оценки их личностной идентичности. Если мы принимаем, что на первые впечатления подростков о человеке значительное влияние оказывает его материальное положение, то мы не можем сомневаться в глубоком воздействии материальных факторов на наше восприятие других людей. По всей видимости, эти первые впечатления формируются до начала любого взаимодействия или коммуникации. Мы не должны недооценивать влияние материальных символов на социальное познание и потенциальные последствия такого влияния. Во-первых, растущее число поверхностных, безличных контактов становится общепринятой формой взаимодействия, характерной для урбанистической среды «современности» (см., например, Giddens, 1990). Во-вторых, такие первые стереотипные впечатления могут затем влиять на последующие взаимодействия и формировать их, становясь, таким образом, «последними» впечатлениями. Они могут даже привести поведение человека в соответствие с имеющимися ожиданиями — в социально-психологических работах показано, что стереотипы являются самоисполняющимися пророчествами (см., например, Snyder, 1984; Word et al., 1974).

Более того, хотя дети и подростки из различных социальных классов и различаются в определенных аспектах экономического понимания и рассуждения, но они тем не менее придерживаются одинаковых, широко распространенных стереотипов восприятия богатых и бедных людей. Подростки и из среднего, и из рабочего класса считают, что богатство сопровождается интеллектом, успехом, мотивированностью, контролем над собой и силой, а сердечность и экспрессивность нехарактерна для богатых. Настораживает, что подростки даже не осознают, насколько сильно их впечатления формируются материальными факторами. (Заметим, что отсутствие осознания (или его отрицание) влияния материальных благ на восприятие нами других людей естественно — его признание фрустрирует нас.)

Молодые люди отвергают связь между собственностью и впечатлениями: студенты (240 человек) на прямой вопрос ответили, что материальные факторы не влияют на их впечатления (Dittmar et al., 1989). Более того, все личностные качества считаются существенными, неотъемлемыми чертами идентичности. Испытуемых прямо спрашивали, связано ли как-то наличие определенного качества с тем, что человек имеет — как он одет, какую имеет машину и т. д. (Dittmar, 1992a). «Интеллект» описывался как самое неотъемлемое личностное качество, однако он воспринимался по-разному в зависимости от богатства и собственности. Такие данные соответствует доминирующему на Западе представлению о личности как о совокупности фиксированных личностных черт, на которые не оказывает влияние социальная или материальная среда.

Следовательно, представления о существовании связи между «тем, что мы имеем» и «тем, кто мы есть» противоречивы: существует, с одной стороны, культурная, «идеалистическая» концепция личности как автономной индивидуальности, а с другой — негативно нагруженное, «материалистическое» представление о том, что собственность и богатство могут регулировать не только крупномасштабные социальные процессы, но также межличностные отношения и восприятия. Такой парадокс «материализм-идеализм» действительно может существовать в индивидуальных представлениях об идентичности других: он становится менее странным, если принять во внимание, что здравый смысл является сложным образованием и часто содержит такие «идеологические дилеммы». Но, как указывает Спирс, «можно с уверенностью утверждать, что противоречия, относящиеся к неравным властным отношениям, неартикулированы в «идеологических дилеммах» повседневного мышления людей, что «идеология» в ее критическом смысле является наиболее очевидной» (Spears, 1989, p. 284).

Настораживает степень, в какой подростки из рабочего класса разделяют со своими сверстниками из среднего класса позитивные взгляды на богатых и негативное восприятие менее богатых. Ведь они тем самым неявно бросают негативный свет на свою собственную жизнь и идентичность. Такие данные согласуются с концепцией доминирующих представлений и не могут быть объяснены на основе теории социальной идентичности.

Индивидуально разделяемые «материалистические» ценности влияют на восприятие другого человека лишь в незначительной степени. Точнее, «материализм» как ценностная ориентация работает как усилитель: он ведет к тому, что при оценке личностных качеств людей разных рангов в социо-экономической лестнице опора на доминирующие представления или стереотипы относительного богатства становится более сильной. Однако эти данные нуждаются в верификации на других культурах за пределами Великобритании.

Социально разделяемые понятия могут быть осмыслены как доминирующие представления, поскольку они, по-видимому, имеют идеологические компоненты: богатые индивиды изображаются в позитивном и приукрашенном свете (как более умные, напористые и контролирующие ситуацию). Представления о богатстве содержат также и противоречивые элементы (впечатления о сердечности и экспрессивности характерны для бедных индивидов), однако они также могут быть идеологически интерпретированы. В доминирующем на Западе представлении о личности центральными и важными качествами являются автономия, самоконтроль и уверенность в себе (Lukes, 1979; Shweder and Miller, 1985). Такие качества, как «сердечность» или «дружественность», могут рассматриваться как положительные, но менее важные аспекты идентичности. Характеристика бедных как «сердечных» и «дружественных», конечно, не угрожает привилегированному положению и позитивной идентичности экономических достижений и может сделать неравное распределение богатства менее неприятным. Неудивительно поэтому, что люди из бедных социальных страт воспринимаются именно так — это может играть важную роль в поддержании позитивной оценки различий в уровне богатства. Действительно, сердечность и эмоциональная экспрессивность говорят о бессилии (поскольку они сглаживают напряжение, потворствуют прихотям и раскрывают личные эмоции), но их значимость состоит в поддержании статусных взаимоотношений (Henley, 1977).

Можно заключить (хотя и умозрительно), что доминирующие, идеологически нагруженные представления о неравном распределении богатства являются социетальными и основаны на здравом смысле: богатые и бедные составляют различные типы людей, обладающие различными личностными качествами. На этих представлениях основаны и причинные объяснения социального неравенства, и социальная перцепция людей, стоящих на различных уровнях социоэкономической иерархии. Это достигается с помощью двух простых, но ошибочных шагов: 1) наличие (или отсутствие) определенных личностных качеств служит причиной материальных достижений (или их недостатка); 2) поскольку социальное неравенство является результатом индивидуальных усилий и заслуг, оно оценивается как cправделивое. Доминирующие представления о богатых и бедных людях и о собственности могут, следовательно, легко служить для сохранения статуса-кво и оправдания социального неравенства. Они формируют мышление детей и подростков через различные агенты социализации (школу, друзей, но особенно — через средства массовой информации); в результате индивидуальные представления об относительном богатстве и идентичности постепенно приходят в соответствие с доминирующими. Этот очень значимый слой экономической социализации заслуживает крупномасштабных исследований — и тогда мы поймем влияние современной «материалистической» ориентации на социальную перцепцию и экономические убеждения.

ЛИТЕРАТУРА

Abercrombie, N., Hill, S., and Turner, B. S. (1980). The Dominant Ideology Thesis. London: Allen and Unwin.

Abercrombie, N., Hill, S., and Turner, S. T. (1984). Dictionary of Sociology. Harmondsworth: Penguin.

Askegaard, S. (1991). How people change life styles. Paper presented at the Joint Conference of the Society for the Advancement of Socio-Economics and the International Association for Research in Economic Psychology on ‘Interdisciplinary Approaches to Economic Problems’, 16-19 June, Stockholm, Sweden.

Baldus, B. and Tribe, V. (1978). The development of perceptions and evaluations of social inequality among public school children. Canadian Review of Sociology and Anthropology, 15 (1), 50-60.

Belk, R. W. (1985). Materialism: Trait aspects of living in the material world. Journal of Consumer Research, 12 (3), 265-280.

Belk, R. W. (1987). Material values in the comics: A content analysis of comic books featuring themes of wealth. Journal of Consumer Research, 14 (1), 26-42.

Belk, R. W., Bahn, K. D., and Mayer, R. N. (1982). Developmental recognition of consumption symbolism. Journal of Consumer Research, 9, 4-17.

Billig, M., Condor, S., Edwards, D., Gane, M. Middleton, D., and Radley, A. (1988). Ideological Dilemmas: A Social Psychology of Everyday Thinking. London: Sage.

Bourdieu, P. (1984). Distinction: A Social Critique of the Judgement of Taste. London: Routledge and Kegan Paul. French original published in 1979 as La Distinction. Critique Sociale du Jugement.

Buckley, H. M. and Roach, M. E. (1974). Clothing as a nonverbal communicator of social and political attitudes. Home Economics Research Journal, 3, 98-102.

Burroughs, W. J., Drews, D. R., and Hallman, W. K. (1991). Predicting personality from personal possessions: A self-presentational analysis. In F. W. Rudmin (ed), To Have Possessions: A Handbook on Ownership and Property. Special issue of the Journal of Social Behavior and Personality, 6 (6), 147-164.

Cassell, J. (1974). Externalities of change: Deference and demeanor in contemporary feminism. Human Organization, 33, 85-94.

Cherulnik, P. D. and Bayless, J. K. (1986). Person perception in environmental context: The influence of residential settings on impressions of their occupants. Journal of Social Psychology, 126 (5), 667-673.

Coleman, R. P. (1983). The continuing significance of social class to marketing. Journal of Consumer Research, 10, 265-280.

Connell, R. W. (1977). Ruling Class, Ruling Culture: Studies of Conflict, Power and Hegemony in Australian Life. Cambridge: Cambridge University Press.

Connell, R. W. (1983). Which Way is Up? Essays on Sex, Class and Culture. Sidney: Allen and Unwin.

Cummings, S. and Taebel, D. (1978). The economic socialization of children: A neo-Marxist analysis. Social Problems, 26 (2), 198-210.

Dittmar, H. (1989). Gender identity-related meanings of personal possessions. British Journal of Social Psychology, 28, 159-171.

Dittmar, H. (1990). Material wealth and perceived identity: Impressions of adolescents from different socio-economic backgrounds. In S. E. A. Lea, P. Webley and B. Young (eds), Advances in Economic Psychology, Vol. 2, pp. 805-812. Exeter: Washington Singer.

Dittmar, H. (1991). Meanings of material possessions as reflections of identity: Gender and social-material position in society. In F. W. Rudmin (ed), To Have Possessions: A Handbook on Ownership and Property. Special issue of Journal of Social Behavior and Personality, 6 (6), 165-186.

Dittmar, H. (1992a). The Social Psychology of Material Possessions: To Have is To Be. Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf.

Dittmar, H. (1992b). Perceived material wealth and first impressions. British Journal of Social Psychology, 31 (4), 379-391.

Dittmar, H. (in press). Material possessions as ‘stereotypes’: Material images of different socio-economic groups. Journal of Economic psychology.

Dittmar, H., Mannetti, L., and Semin, G. (1989). Fine feathers make fine birds: A comparative study of the impact of material wealth on perceived identities in England and Italy. Social Behaviour, 4 (3), 195-200.

Dittmar, H. and Pepper, L. (in press). To have is to be: Materialism and person perception in working-class and middle-class British adolescents. Journal of Economic Psychology.

Douglas, M. and Isherwood, B. (1979). The World of Goods: Towards an Anthropology of Consumption. London: Allen Lane.

Douty, H. I. (1963). Influence of clothing on perception of persons. Journal of Home Economics, 55 (3), 197-202.

Driscoll, A. M., Mayer, R. N., and Belk, R. W. (1985). The young child’s recognition of consumption symbols and their social implications. Child Study Journal, 15 (2), 117-130.

Emler, N. and Dickinson, J. (1985). Children’s representation of economic inequalities: The effects of social class. British Journal of Developmental Psychology, 3 (2), 191-198.

Feagin, J. R. (1972). Poverty: We still believe that God helps those who help themselves. Psychology Today, 6, 101-129.

Feather, N. T. (1974). Explanations of poverty in Australian and American samples: The person, society or fate? Australian Journal of Psychology, 26 (3), 199-216.

Forgas, J. P., Furnham, A., and Frey, D. (1988). Cross-national differences in attributions of wealth and economic success. Journal of Social Psychology, 129 (3), 643-657.

Forgas, J. P., Morris, S. L. and Furnham, A. (1982). Lay explanations of wealth: Attributions for economic success. Journal of Applied Social Psychology, 12 (5), 381-397.

Fournier, S. and Richins, M. (1991). Some theoretical and popular notions concerning materialism. In F. W. Rudmin (ed), To Have Possessions: A Handbook on Ownership and Property. Special issue of the Journal of Social Behavior and Personality, 6 (6), 403-414.

Furnham, A. and Lewis, A. (1986). The Economic Mind: The Social Psychology of Economic Behaviour. Brighton: Wheatsheaf.

Furnham, A. and Stacey, B. (1991). Young People’s Understanding of Society. London: Routledge and Kegan Paul.

Gergen, K. J. (1985). The social constructionist movement in modern psychology. American Psychologist, 40 (3), 266-275.

Giddens, A. (1990). The Consequences of Modernity. Cambridge: Polity Press.

Goffman, E. (1951). Symbols of class status. British Journal of Sociology, 2, 294-304.

Haire, M. (1950). Projective techniques in marketing research. Journal of Marketing, 14 (5), 649-656.

Hewstone, M. (1989). Causal Attribution: From Cognitive Processes to Collective Beliefs. Oxford: Basil Blackwell.

Lea, S. E. G., Tarpy, R. M., Webley, P. (1987). The Individual in the Economy. Cambridge: Cambridge University Press.

Leahy, R. L. (1990). The development of concepts of economic and social inequality. New Directions for Child Psychology, 46, 107-120.

Leiser, D., Roland-Lйvy, C. and Sevуn, G. (1990) (eds), Economic Socialization. Special issue of the Journal of Economic Psychology, 11 (4).

Lukes, S. (1979). Individualism. Oxford: Blackwell.

Lunt, P. K. and Livingstone, S. M. (1992). Mass Consumption and Personal Identity. Buckingham: Open University Press.

Marx, K. and Engels, F. (1965). The German Ideology. London: Lawrence and Wishart.

Mead, G. H. (1934). Mind, Self and Society. Chicago: University of Chicago Press.

Moschis, G. P. and Smith, R. B. (1985). Consumer socialization: Origins, trends and directions for future research. In C. T. Tan and J. N. Sheth (eds), Historical Perspective in Consumer Research, pp. 275-281. National University of Singapore: School of Management.

Moscovici, S. (1988). Notes towards a description of social representations. European Journal of Social Psychology, 18 (3), 211-250.

O’Guinn, T. C. and Shrum, L. J. (1991). Mass-mediated social reality: The social cognition and ecology of economic norms. Paper presented at the Joint Conference of the Society for the Advancement of Socio-Economics and the International Association for Research in Economic Psychology on ‘Interdisciplinary Approaches to Economic Problems’, 16-19 June, Stockholm, Sweden.

Reid, L. N. and Buchanan, L. (1979). A shopping list experiment of the impact of advertising on brand images. Journal of Advertising, 8, 26-28.

Richins, M. L. (1991). Possessions in the lives of materialists: An analysis of consumption-related affect and expectations. Paper presented at the Joint Conference of the Society for the Advancement of Socio-Economics and the International Association for Research in Economic Psychology on ‘Interdisciplinary Approaches to Economic Problems’, 16-19 June, Stockholm, Sweden.

Richins, M. and Dawson, S. (1992). Materialism as a consumer value: Measure development and validation. Journal of Consumer Research, 19, 303-316.

Rochberg-Halton, E. (1984). Object relations, role models and cultivation of the self. Environment and Behavior, 16 (3), 335-368.

Shweder, R. A. and Miller, J. G. (1985). The social construction of the person: How is it possible? In K. J. Gergen and K. E. Davis (des), The Social Construction of the Person, pp. 41-72. New York: Springer.

Snyder, M. (1984). When belief creates reality. In L. Berkowitz (ed), Advances in Experimental Social Psychology, Vol. 18. New York: Academic Press.

Spears, R. (1989). Book review: Ideological dilemmas. British Journal of Social Psychology, 28 (3), 283-288.

Stacey, B. G. (1982). Economic socialization in the pre-adult years. British Journal of Social Psychology, 21 (2), 159-173.

Tajfel, H. (ed) (1982). Social Identity and Intergroup Relations. Cambridge: Cambridge University Press.

Tajfel, H. (ed) (1984). The Social Dimension, Vols. 1 and 2. Cambridge: Cambridge University Press.

Townsend, P. (1979). Poverty in the United Kingdom: A Survey of Household Resources and Standards of Living. Harmondsworth: Penguin.

Van Knippenberg, A. (1984). Intergroup differences in group perceptions. In H. Tajfel (ed), The Social Dimension, Vol. 2, pp. 561-578. Cambridge: Cambridge University Press.

Webley, P. and Lea, S. E. G. (1992). Towards a more realistic psychology of economic socialization. Paper presented at the International Symposium of Economic Psychology, 27 March, Tilburg, Netherlands.

Wells, W. D., Andriuli, F. J., Goi, F. J., and Seader, S. (1957). An adjective check list for the study of ‘product personality’. Journal of Applied Psychology, 41, 317-319.

Willis, P. E. (1978). Profane Culture. London: Routledge and Kegan Paul.

Woodside, A. G. (1972). A shopping list experiment of beer brand images. Journal of Applied Psychology, 56 (6), 512-513.

Word, C.O., Zanna, M.P., and Cooper, J. (l974). The nonverbal mediation of self-fulfilling prophecies in interracial interaction. Journal of Experimental Social Psychology, l0, l09-l20.

Перевод с английского К. И. Алексеева, Редактирование Т. Н. Ушаковой.

Запись опубликована в рубрике Блог про деньги и людей, Переводы, Статьи про деньги (рус). Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *